Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев
День Маккавеев выдался теплый, ясный, тихий. На небе стояли курчавые, как белые барашки, облачка, но они не мешали солнцу поливать светом и зелень острова, кое-где изрытую рвами, и темный лес, по которому осень уже брызнула пятнами свою яркую желтизну, и стены монастыря, по которым постоянно сновали черные точки, а иногда поблескивал ружейный ствол у часового или крест на четках у старца.
Стрельцы большею частью сидели кругами на траве и угощались зеленым вином и медами. Тут же виднелись и бабы «прелестницы». Пир шел горой, с полухмели переходя в полный хмель. Стрелец, бывший когда-то у Стеньки Разина водоливом, тянул свою любимую песню:
Весновая служба молодцам веселье,
Молодцам веселье, а сердцу утеха.
— Плясовую! С искрой! — раздался голос полуголовы Кирши.
Разинский стрелец царапнул по струнам гуслей и пошел вприсядку, выгаркивая, словно бесноватый:
Ах вы гусли мои, мысли!
Полногрудая баба-кемлянка, быстро схватившись с травы, выпрямилась и, словно порченая, подергивая плечами и толстейшими бедрами, топалась на месте, подвизгивая:
Ух, любо-любо-лю,
Что плечиком шевелит,
Что икрами семенит,
Молодушку полюблю,
Что бедрами говорит…
И она действительно говорила бедрами и семенила жирнейшими икрами на толстых ногах.
— Любо! Любо! Ай да Маша! Бедры-то, бедры! Уж и точно разговоры говорят! Любо-дорого! — ржали стрельцы, упиваясь неистовыми телодвижениями бабы.
— Наддай еще! С прищипом! С прищипом! — подзадоривал Кирша.
Гусельник «наддал с прищипом», и гусли завизжали, а бесноватая баба «пошла в три ноги», привизгивая, словно кликушка:
Ихи-хи! ихи-хи!
Ихихушки — ихи-хи!
Пошла баба в три ноги, в три ноги.
А золовки-колотовки
И кутят и мутят,
Деверья-те кобелья
По подлавочью лежат,
По-собачью визжат,
А свекры-те на печи
Быдто сука на цепи,
А и свекор на палата
Быдто кобель на канате.
Ихи-хн! ихи-хи!
Ихихушки — ихи-хи!
Баба плясала с большим искусством и воодушевлением, хотя самые движения ее не были порывисты, а, напротив, плавны до медленности. Зато и отдельные части ее тела и мускулы трепетали страстью и истомой. Стоя на месте, как бы с прикипевшими к земле ногами, она плавно поводила и вздрагивала плечами в такт захлебывающейся музыке, и при этом полные груди ее дрожали и колотились об рубаху, как бы силясь прорвать ее и выпрыгнуть из пазухи. Правой рукой держа платочек, она поводила так предательски вместе с плутовскими глазами, что Кирша ясно видел, как плясавица манит его вон туда, за зеленый кусток, на травку-муравку. Колыхаясь и подергиваясь судорожно на месте, баба и станом, и бедрами выражала все, даже больше чем все, что ей нужно было выразить специально в данную минуту. Кирша видел это и багровел с каждым ее подмывающим движением. Остальные стрельцы уже не ржали — не до того было: они пожирали бабу глазами.
— Ах, ячменна!.. — невольно вырвалось было у старенького чернеца, проходившего мимо, совсем не чернецкое восклицание.
— А! На мокрое наступил? — засмеялся ему вслед Кирша.
Другая бабенка, подзадоренная первой, сорвалась с места, как ошпаренная кипятком, и, взявшись левой рукой в боки, а правую скорчив коромыслом, засеменила ногами и зачастила визгливым голосом:
У стрельчихи молодой
Собирался коровой:
И Семитка пришел,
И Микитка пришел,
И Захарка пришел,
И Макарка пришел…
А гусельник, став против бабы и вывертывая ногами, защипал на гуслях:
И Овдотьюшка пришла,
И Варварушка пришла,
И Оленушка пришла,
И Хавроньюшка пришла —
Поросяток привела…
От другого круга садил вприсядку к этому кругу седобородый казак и гудел, как шершень:
Тпррунды баба, тпррунды дед,
Ни алтына денег нет!
Плясуны и плясавицы сошлись в один круг и выделывали невыразимейшие штуки. Плясуны, подбоченясь чертом и подергиваясь, словно развинченные на все винты, по-видимому, назойливо подбирались к бабам, а те, как бы поманив их к себе, повертев перед ними бедрами и плечами, задорно уплывали от них, производя самые специальные телодвижения. В свою очередь плясуны бешено неслись назад на одних каблуках, а потом снова семенили к бабам, «хребтами вихляя, главами помая и очами намизая», раззадоривали их и манили к себе.
— Фу ты черт! Инда под ложечкой заныло, глядя на дьяволов! — не вытерпел Кирша.
Откуда-то выскочила третья молодуха и зачастила:
Да-а-арья! Да-а-арья,
Дарья, Маланья,
Степанида, Солмонила,
На улицу выходила,
Корогоды заводила!
Да-а-рья!..
— Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых, а я пришел! — раздался вдруг чей-то незнакомый, резкий, но твердый и трезвый голос.
Все оглянулись. У ближайшего куста стоял чернец. Из-под скуфейки его падали на плечи густые, хотя недлинные огненные волосы. Плясуны и плясавицы остановились как вкопанные, так и прикипели на месте. Чернец, позвякивая железами, подошел к кругу.
— Здравствуй, Кирша, — сказал он угрюмо, — хорошо ли дьяволу служить?
— Турвонко! Ты ли это? — изумленно воскликнул Кирша и вскочил на ноги.
— Был Турвонт, а теперь старец Теренька, — отвечал чернец с огненными волосами.
— Турвонко, а и впрямь, братцы, Турвонт! Ай-ай! — закричали многие из стрельцов.
— Что с ним? Посхимился? Вот притча!
Все обступили пришельца, глядели на него, как на выходца с того света, ахали, махали руками. «Здравствуй, Турвонушко! — Откедова Бог несет? — Что с тобой сталось? — Кто схимил тебя? — Как сюда попал? — Али к этим чернодырым пристал!»
Бабы боязливо жались, держась в сторонке.
— Хорошо ли дьяволу служите, стрельцы? — повторил свой вопрос огненный чернец, глядя на своих бывших товарищей.
— Гуляем, братец, что ж! Ноне праздник, первый Спас, — как бы оправдывался Кирша пьяноватым голосом. — Спас на дворе, и гуляем.
— Хорошо спасение…
— Чем дурно? Выпей и ты.
— А святую обитель разорять, ноли[43] и это хорошо? — спросил чернец, оглядываясь на монастырь.
— Мы их не разоряем, — оправдывался Кирша. Вольно ж им великому государю грубить!
— А в чем их грубство?
— Молиться не хотят по-новине.
— А! Так это у вас грубство? А сам ты по-новине молишься?
Кирша замялся. Он сам чувствовал, что никак не может совладать с этой новиной: как забудется только на «Отче наш»
